НОВОСТИ    БИБЛИОТЕКА    ССЫЛКИ    О САЙТЕ




предыдущая главасодержаниеследующая глава

Метрополитеновы предки (Илья Ильф, Евгений Петров)

...К счастью, известно действительно радикальное средство, которое вконец уничтожит трамвайные болезни, автобусные недуги и душевные раны, нанесенные чутким пассажирам бессердечными извозчиками.

Как только гудящие поезда метро побегут по светлым тоннелям, воспоминания о горестных передвижениях по Москве начнут отодвигаться, бледнеть и скоро совсем исчезнут из памяти людей.

Надо торопиться. Скорей, скорей, надо все записать, иначе мы сами через год или два забудем, как мы безнадежно толпились на трамвайных остановках, как нам сурово кричали: "Вагон только до центра", как мы висели не только на подножках, но даже на каких-то металлических скобках, держась одеревеневшими пальцами за шнурочек от пенсне соседа, как мы слезно молили автобусных кондукторов, как сухо отвергались наши мольбы, как странно и нелепо, по нескольку раз в день, переносились трамвайные остановки, как обижали нас шоферы такси, как грабили нас злые извозчики, - все, все надо вспомнить в чудесный день открытия метрополитена.

Громадную книгу можно было бы написать обо всем этом, чудную книгу с торжественным эпиграфом...

Такая книга будет полна трогательных и смешных историй, происшествий и случаев, это будет рассказ о том, как Москва очищала себя от грязи, накопившейся со времен царя Салтана, Бориса Годунова и даже Евгения Онегина. Помните, глава седьмая, стр. 365, третья строка сверху: "...Вот уж по Тверской возок несется чрез ухабы, мелькают мимо будки, бабы, мальчишки, лавки, фонари, дворцы, сады, монастыри, бухарцы, сани, огороды, купцы, лачужки, мужики, бульвары, башни, казаки, аптеки, магазины моды, балконы, львы на воротах и стаи галок на крестах".

Рис. 8. Сбойка - волнующая встреча под московской землей
Рис. 8. Сбойка - волнующая встреча под московской землей

Дворцы и бульвары мы оставляем, сеть аптек увеличиваем, купцы, казаки и ухабы - дело прошлое, а с модой не только перестали бороться, а понемногу вводим ее в обиход. Лачужкам пришел последний час, что же касается галок, то этот вопрос действительно встал во всей своей остроте. Галкам не на чем сидеть, придется им, кажется, за отсутствием крестов устраиваться на шариках и вазах новой гостиницы Моссовета.

Итак, воспоминания, переживания, ряд, так сказать, психологических этюдов, жизнь московского пешехода и пассажира дометрополитеновской эры.

По тротуарам и мостовым, в самых различных направлениях, вправо, влево, вперед, назад, вкривь и вкось, налетая друг на друга, бегут люди. Впечатление такое, будто беспрерывно ловят вора. И только присмотревшись, замечаешь, что никто никого не ловит, а все заняты своими делами. Один бежит, увидев приближающийся к остановке вагон трамвая... третий спасается бегством от стремглав проносящегося по улице грузовика, четвертый выскакивает из распределителя, держа над головой свежего судака с померкшими жестяными глазами, пятый убегает от милиционера, который гонится за ним, чтобы взять штраф за неправильный переход улицы, а шестой бежит и сам не зная почему, бежит, потому что все бегут. Мальчишки и домохозяйки тоже бегут. Такова уж их природа. И одни лишь черноусые айсоры, члены коллектива чистильщиков обуви под названием "Трудассиржец", с восточным спокойствием сидят у своих шкафиков, увешанных резиновыми каблуками, стельками и шнурками для ботинок.

В общем, на улице происходит то, что официально называется "часы пик". Великое множество людей, и всем надо немедленно куда-то ехать.

Жизнь не такая простая штука, и надо быть готовым ко всему. Перед тем как выйти на улицу, московский житель принимает меры предосторожности.

Пуговицы пальто пришиваются сапожной дратвой, предварительно натертой канифолью. Так будет крепче.

В калоши набивается бумага. Они должны так плотно держаться на ногах, чтоб в минуту решительной схватки на подножке трамвая их не могла сорвать никакая сила. В крайнем случае, пусть оторвут вместе с ногами.

Шапки надвигаются на брови. Теперь уши пассажира легкомысленно торчат в разные стороны. Это некрасиво, но зато шапка туго сидит на голове. На худой конец пусть лучше оторвут уши.

И вот он идет по улице, то есть не идет, а бежит. Ветер свищет в его оттопыренных ушах. Пуговицы и калоши блистают на солнце.

Зажмурив глаза и невольно шепча себе под нос "давай, давай", он прыгает в вагон. Первые полкилометра он висит на подножке, кренясь и раскачиваясь на поворотах. Сердце холодеет, когда смотришь со стороны на этого пожилого человека. Но ему не страшно. Поглощенный желанием пробраться внутрь, он презирает опасность.

Внутри вагона тесно. Ну, понимаете, тесно. Тесно, потомки! Почему так беден русский язык? Пятьдесят человек в вагоне, сто человек, триста человек, определение одно - тесно. Разве это слово годится, когда в вагоне двести пятьдесят один пассажир, девять милиционеров, семь матерей с детьми и четыре инвалида. Есть еще, правда, метафоры, разные там "как сельди в бочке" или "яблоку негде упасть". Но и это, товарищи, непохоже, слабо, бледно. Нет, изящная словесность пасует перед таким фактом, как электрический трамвай. Там какая-то особая, высшая теснота, образующаяся наперекор физическим законам. Мы не умеем рассказать, как там тесно. Хотели это сделать, но вот не вышло, не хватило таланта. Пусть будущий историк литературы обвинит нас. Да, не хватило изобразительных средств для описания трамвайной тесноты в дометрополитеновскую эру.

Значит, триста человек в принудительных объятиях друг у друга едут по своим делам. Конечно, идет обмен резкими репликами, раздаются крики с мест, слышатся стоны, кряхтенье и, наконец, голос доведенного до отчаяния кондуктора, который вдруг заговорил стихами:

"Двиньтесь, граждане, вперед, станьте между лавочек!"

Просим вспомнить трамвайного кондуктора. Вспомните, что мимо него за день работы проносилась лавина в двадцать тысяч человек и что каждый из этих двадцати тысяч награждал его толчком или раздражительным словечком. И если кондуктора не были ангелами, то вспомните, пожалуйста, что и пассажиры оставляли свои крылья дома.

Нет, грубость в трамвае неудивительна. Скорей даже естественна. Удивительно то, что в этой сердитой каше, где перемешались руки, гривенники, ноги, бидоны, животы, корзины и головы, очень многие молодые люди читают книги. И эти книги называются не "Картуш, атаман разбойников" и не "Дневник горничной", а это "Органическая химия" или "История партии". Либо сидит в своем углу, зажатый донельзя старичок и читает книгу, состоящую только из одних цифр. И такая, видно, удивительная гармония заключена в этих таблицах, что старичок иногда улыбается или даже легко и радостно вскрикивает. И уж конечно, он не замечает, что давно ему оторвали карман драпового пальтишона и что на коленях у него сидит трубочист с лопаткой, перышком и с черным ядром на цепи.

Но вот, наконец, пассажир сходит на землю.

Первое мгновение он растерянно озирается, потом делает глубокий вдох и начинает себя ощупывать. Экстренные мероприятия, проведенные перед выходом из дому, оправдали себя полностью. Пуговицы на месте, калоши на месте, уцелела и шапка. Но зато погибли очки (их сорвало и унесло трамвайным течением), болит колено (очевидно, трубочист зацепил лопаткой), а грудь залита молоком.

Ну что ж, завтра пассажир учтет и это. Прикует очки к ушам собачьей цепочкой, наденет под брюки футбольные щитки и выйдет на улицу с клеенчатой слюнявкой под бородой. Да, слюнявка - это очень некрасиво, но как иначе уберечь пальто от молока?

И он с надеждой смотрит на заборы и вышки Метростроя.

Выброшенная из тоннелей порода течет по конвейерам и ссыпается в грузовики. Ловко и быстро работают метростроевки в беретиках, брезентовых штанах и резиновых сапогах.

Московский житель смотрит в витрины и видит там красиво иллюминированные проекты подземных станций, вестибюлей, видит разрезы тоннелей и выглядывающие оттуда вагоны приятной обтекаемой формы.

Рис. 9. Комсомолка Наташа Масленникова у бетономешалки
Рис. 9. Комсомолка Наташа Масленникова у бетономешалки

Он раскрывает газету и сразу же ищет заметки и статьи о метро. Он в курсе всех дел, знает, где изготовляют эскалаторы, кто строит вагоны, какой архитектор оформляет станцию "Красные ворота", какая шахта впереди и какая отстает, со вкусом говорит о плывунах, о проходке щитами и о необходимости строить вторую очередь метро исключительно закрытым способом. Ему так хочется поскорее спуститься под землю, что он часто подходит к заборам шахт и смотрит в щелку.

Оторвавшись от этого увлекательного занятия, он видит, как из еще нетронутого, девственного старомосковского переулка выезжает извозчик, мрачное видение прошлого.

Уже через год или два обитатель столицы будет глядеть на извозчика примерно с таким же удивлением, с каким львы, антилопы, носороги и страусы, стоя в очереди к водопою, заметили бы подлетающего к ним доисторического птеродактиля, унылую и страшную птицу с огромным количеством старомодных перепонок из потрескавшейся не то кожи, не то клеенки, с давно не чищенным хвостом, птицу древнюю, да к тому же, кажется, еще и пьяную.

Товарищи, необходимо описать извозчика. Ведь уже их почти нет.

Казалось, царству извозчиков не будет конца.

Их было множество - лихачи на дутиках, просто лихачи, ваньки приличные и ваньки совершенно невозможные, дневные извозчики и извозчики ночные.

Лихачи установили по отношению к седокам тон издевательской сверхпочтительности. Даже в советское время они титуловали седоков.

Лучшим седоком считался пьяный. Лихачи заманивали его радостными криками: "Ваше сиятельство, ваша светлость". Им было все равно. Они могли назвать своего клиента даже "ваше императорское величество".

Седоков похуже, то есть трезвых, но в порядочной одежде и с покупками, называли "ваше благородие". Если же человек носил маленькую полуответственную бородку, то ему давался новый чин:

- Пожалуйста, ваше преосвященство.

Кстати, наиболее жизнерадостные из лихачей никогда не говорили "пожалуйста", они выражались более кратко и энергично:

- Пожа, пожа. Я вас катаю.

А если наивный и неопытный, только что прибывший в Москву рабфаковец с фанерным чемоданчиком в руках по ошибке подступал к роскошным дутикам, лихач совсем без воодушевления выкрикивал:

- Пожалуйте, ваше здоровье. Прокачу на резвой. Восемь рубликов.

И рабфаковец, содержавший себя на двенадцатирублевую пенсию, в страхе падал на скромный чемоданчик.

Особенно же румяны и толстозады бывали лихачи зимой. Они ристали на площадях, описывая круги, чтобы показать горячность своих рысаков, чтобы зеленая сетка, заброшенная на лошадь, затрепетала перед глазами изумленного пешехода, чтобы никакой силы не было отказаться от поездки на крошечных санках в Петровский парк, в особенности если рядом шагает какое-то существо диаметрально противоположного тебе пола.

И вот уже лихая выносится на прямую линию шоссе, бешено стучит о задок саней медвежья голова теплой и жестковатой полости, и резвая лошадка раскидывает копытами молодой снег, под которым лежит асфальт так называемого показательного километра.

Рис. 10. Знатный бригадир Вазых Замалдинов
Рис. 10. Знатный бригадир Вазых Замалдинов

Еще несколько лет назад Москва гордилась одним лишь километром усовершенствованной мостовой. На этот километр люди специально ездили кататься, фотографии этого километра печатались в газетах, и кинооператоры снимали в этом месте урбанистические кадры из американской жизни.

Сейчас, когда все московские магистрали, кольца, набережные и множество переулков покрыты асфальтом, эта любовь к показательному километру кажется наивной и трогательной. Но в те времена, когда волнующееся булыжное море заливало громадный город, на этот километр приходили помечтать о том, какой будет Москва через пятьдесят лет, никак не ожидая того, что чудесная дорожная метаморфоза займет всего лишь одно пятилетие.

А тогда на бурных булыжных волнах качались экипажи ванек.

Ваньки вели тревожную жизнь. Они всего боялись: начальства, автомобилей, придирчивого седока, жуликоватых господ, уходящих через проходной двор, не заплатив денег.

Под влиянием всех этих опасностей ваньки часто плакали. Всегда можно было увидеть старого бородатого ваньку, который, путаясь в своей тяжелой синей юбке, с кнутом в руках шел куда-то требовать заработанные деньги.

Ванька и на облучке производил невыгодное впечатление, поодаль от своей вещей каурки облик его, если выполнить сейчас, представляется совсем уже нелепым и ненатуральным.

Зимой и летом он ездил в одном и том же армяке с высочайше утвержденными оборками назади. Над козлами возвышался его важный вид, похожий на очищенный мандарин. Свою лошадку ванька путем долголетних упражнений самым подлым образом приучил к особому аллюру, имеющему все признаки рыси, но не превышающему скорости обыкновенного шага. Двигаясь таким образом, ванька симулировал бешеную езду: чмокал губами, подсвистывал, размахивал кнутом и даже привставал на козлах. Со стороны же нервного седока, торопящегося к поезду, ванька обезопасил себя толстым слоем ваты на спине. Для него были нечувствительны даже удары палкой.

Торгуясь с седоком, ванька держался так, будто дело шло не о том, чтоб съездить с Варварки в Харитоньевский переулок или с Кривоколенного в Кривоарбатский, а так, словно ему предстояло положить голову на плаху. Тон его всегда был жалостно бесшабашный. В его речи было много всяких "эхма", "что жа", "ехать оно, конечно, можно", одним словом, пропадать так пропадать, двум смертям не бывать, а одной не миновать и так далее в том же плаксивом роде.

Торгу с седоком ванька посвящал большую часть своих сил. Когда же все бывало переговорено и улажено, когда седок, терпеливо выслушав от возницы обычные пошлости о вздорожании овса, сена, соломы и половы, с проклятиями усаживался в грязный и кривой экипаж, ванька всегда сворачивал в первый переулок направо. У них была своя география города. Они любили переулки и опасались магистралей. На магистралях милиция, трамвай, автомобили и тому подобные новшества. А в Кривоарбатских и кривоколенных тихо, спокойно, растет трава на мостовой, там хитрый извозчичий аллюр кажется естественным, и там самый злой, нетерпеливый ездок чувствует свою беспомощность, закрывает глаза и вручает ваньке свою судьбу.

Вечером ванька пьет чай на заезжем дворе, в трактире. На нем все тот же армяк, хотя из тридцатиградусного мороза ванька непосредственно попал в тридцатиградусную жару. В трактире пахнет навозом, валенками, потом и сеном. Трактир называется "Париж".

Но вот под давлением времени и обстоятельств рушилась великая держава извозчиков. Сейчас в Москве их почти нет, а те, которые остались, основанием своей профессии положили несчастье человека.

Они выжидают момента, когда с человеком стрясется какая-нибудь беда и он не сможет обойтись без извозчика: больного надо срочно свезти в больницу, а такси под рукой нет и не предвидится, либо приезжий остался на пустынной вокзальной площади с громадным багажом в руках.

Тут извозчик мстит за все: за трамвай, за автобус, за такси, за строящийся метрополитен. На Сивцев Вражек - пятиалтынный, к вокзалу - четвертачок, в больницу - три гривенника. На извозчичьем языке три гривенника - это значит тридцать рублей. Соответственно этому можно расшифровать стоимость пятиалтынного и четвертачка.

И увозимый соловьем-извозчиком в первый переулок направо московский житель снова бросает нежные взгляды на заборы и вышки метрополитена.

Да, чуть не вылетело из памяти. Ведь в Москве совсем еще недавно, году еще в двадцать восьмом, была очень странная на теперешний взгляд отрасль местного транспорта, так называемый "частный прокат".

Это были машины старинных марок - "бенцы", "минервы", "пежо", древние "мерседесы", а также механические экипажи, давно утерявшие свой первоначальный облик, смонтированные черт знает из чего, с высокими сиденьями и байковыми занавесками. Преимущественно это были закрытые машины, ибо цели, для которых они предназначались, требовали некоторой тайны. Вдоль борта они несли на себе широкую желтую полосу, и по этому отличительному знаку население называло их "желтополосыми".

Они старались обходиться без счетчиков. Цена устанавливалась смотря по пассажиру и по обстоятельствам. И если во время торга с ванькой постоянно упоминалась цена на традиционный овес, то "желтополосый" упирал, главным образом, на стеснения, чинимые частной инициативе безжалостными агентами фиска.

Иногда, впрочем, "желтополосый" приколачивал гвоздями к своей машине большой ободранный таксометр, выисканный где-то на Сухаревке. Этот прибор употреблялся "желтополосыми", как видно, исключительно из эстетических соображений, потому что его работа в корне меняла представление об основах арифметики.

Как только машина трогалась, счетчик начинал громко и хрипло стучать и сразу же выскакивала цифра 84, чтобы сейчас же исчезнуть и дать место цифре 13. После этого внутри счетчика что-то всхлипывало, стук усиливался, и в окошечке медленно появлялась леденящая сумма 48 руб. 12 коп. Но не успевал пассажир ахнуть и схватиться за сердце, как из счетчика слышался металлический стон и выплывала новая, чрезвычайно скромная на этот раз цифра - 8 коп. После этого пассажир махал рукой и отдавался во власть судьбы.

Но бывали случаи, когда пассажиры выходили из такси совершенно седыми.

"Желтополосые" стояли на Страстной площади. На каждую машину приходилось два-три хозяина. Они не доверяли друг другу и ездили все вместе, тесно усевшись возле руля. Установка всей компании была, конечно, не на обычного пассажира. Им нужен был седок, обуреваемый, так сказать, низменными страстями.

Рис. 11. Они по-ударному строили станцию 'Сокольники'
Рис. 11. Они по-ударному строили станцию 'Сокольники'

День у "желтополосых" проходил безрадостно. При дневном свете они не извлекали особых прибылей, зато вечером появлялся настоящий пассажир.

Его можно было узнать издали. Он двигался нервным шагом от ресторана "Ку-ку", держа курс к памятнику Пушкина. К груди он прижимал расстегнутый портфель. За кутилой бежали так называемые марафоны, жуки и стрелки. Стрелок выпрашивал пятерку, марафон звал в казино, а жуки попросту надеялись, что их новый друг выронит деньги, они, жуки, их поднимут и будут счастливы.

Но пижона перехватывали девки в плюшевых саках и стоптанных ботах. Теперь он был полностью готов для поездки, теперь ему до зарезу нужна была машина.

Троица автомобилевладельцев с треском заводила мотор и усаживалась за руль. Опускались байковые занавески с бомбошками, и грохочущий "бенц" медленно совершал свой обычный рейс к Ленинградскому шоссе и обратно, на ту же Страстную, где сумрачные коты, стоя у темных магазинных витрин, о чем-то совещались, где душераздирающе кричали и пели пьяные, деловито разгуливали проститутки, где кого-то вели в милицию и этот кто-то на всю улицу верещал: "Что ты мине рюки крютишь?"

Все это надо вспомнить для того, чтобы яснее понять, какая одержана победа, как удивительно изменилась и похорошела Москва.

Постройка метрополитена могла вначале показаться лишь созданием нового для Москвы вида транспорта. На самом деле она превратилась в целую метрополитеновскую эру. Ее великое содержание не только в том, что прорыты великолепные тоннели под землей, прорублены новые проспекты, возведены и возводятся монументальные здания на земле, а еще и в том, что вместе с булыжной мостовой исчезает и человеческий булыжник. Вместе с городом совершенствуются и люди, которые в нем живут.

И это замечательное превращение есть самое главное, что заложено во всякой советской стройке.

Центральный государственный архив Октябрьской революции, ф. 7952, оп. 7, д. 404. Печатается по рукописи, с сокращениями.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2010-2017
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://railway-transport.ru/ "Railway-Transport.ru: Железнодорожный транспорт"